ИСТОРИИ СОЦИАЛИЗМА

Крушение модели государственно-бюрократического социализма в СССР и странах Восточной Европы с новой силой поставило вопрос об исторических судьбах идей самоуправления и собственности и социалистической теории и практике. Этот вопрос можно сформулировать так: не является ли крушение вышеназванной модели социализма следствием неверной трактовки, а порой и игнорирования правящей коммунистической партией проблем самоуправления и собственности трудящихся?

Актуальность данного вопроса возрастает в связи с нарастанием державнических и неосталинистских настроений в обществе, в том числе среди лидеров левых партий современной России. К сожалению, последние ищут главные причины событий, связанные с августовским 1991 г. переворотом и его негативными последствиями для России, не внутри страны, не в процессах социально-экономической и политической трансформации общества, а в таинственном заговоре “мировой закулисы” Запада и “происках” ее агентов на Востоке. Понять подобные настроения и идеи можно, но оправдать нельзя. Рожденные под влиянием распада СССР и многочисленных примеров центробежных тенденций субъектов Федерации на постсоветском пространстве, они все дальше уводят общественное сознание от понимания истинных причин крушения реального социализма, создавая тем самым базу для возможного повторения старых ошибок.

Вместе с тем, причины крушения социализма в СССР и странах Восточной Европы, перенявших советскую модель, со временем становятся все более очевидными. Среди таких причин отставание от развитых государств в области новейших технологий и жизненном уровне народа, особое место занимают ошибки в осуществлении экономической и политической демократии. Проявлением этих ошибок был непомерный рост бюрократизма в странах, вставших на путь социалистического развития. К этим странам, в первую очередь, относится СССР, испытавший на себе особенно сильно негативные последствия бюрократического перерождения экономики и советской власти. Сознавая это уже в первые годы после революции, В. Ленин в своем Политическом завещании намечал реальные пути борьбы с бюрократизмом, начиная с внедрения в экономику идей кооперации и кончая требованиями преобразования Рабкрина, смещения с поста генерального секретаря партии И. Сталина и др.

Однако Политическое завещание вождя революции не было выполнено. Бюрократизм в советском обществе стал своеобразной плотиной на пути социального творчества народа, его непосредственного участия в экономическом и государственном управлении. После смерти Ленина он стал доминирующим методом хозяйствования, пронизал собой всю политическую систему, включая правящую партию, профсоюзы и комсомол. В результате стратегическая задача коммунистического движения опережения развитых капиталистических стран, ликвидации социального неравенства и превращения рабочего государства в общественное самоуправление решена не была. Мало того, советский народ испытал на себе всю трагедию массовых незаконных репрессий, которые на него были обрушены сталинским тоталитарным государством. Сегодня очевидно, что бюрократизм извратил социалистическую суть советской власти, оттолкнул от нее народ. В итоге возникли политические условия, приведшие к ее падению в конце XX века.

Этот факт заставляет снова и снова обращаться к теории и истории социализма на предмет более глубокого осознания той роли, которую играют в нем идеи самоуправления и собственности трудящихся.

У ИСТОКОВ ИДЕИ САМОУПРАВЛЕНИЯ

Раскрытие сути идеи самоуправления как реальной альтернативы возможному тоталитарному управлению в обществе находим уже у автора слова “социализм” француза Пьера Леру. В своей работе “Об индивидуализме и социализме”, написанной в 1834 году, он совершенно определенно говорит о двух фундаментальных началах в обществе: “стремлении человека к свободе” и стремлении человека к “обществен-ности” (“социальности”). Последнее начало он и называл словом “социализм”, которое противопоставлял, с одной стороны, эгоизму и индивидуализму, а с другой, “абсолютному социализму”, который он отождествлял с тиранией бюрократического государства. “Индивидуализм” и “абсолютный социлизм” он считал двумя пистолетами, направленными друг против друга.

Задолго до возникновения в истории казарменного социализма Леру пророчески писал: “Пусть сторонники абсолютного социализма излагают свои тиранистские теории, пусть они хотят нас организовать в полки ученых или в полки промышленников. Пусть они дойдут до признания вредности свободы мысли. В тот же момент вы почувствуете себя отвергнутыми. Ваш энтузиазм охладевает, ваши чувства индивидуальности и свободы восстают, и вы с грустью вновь обращаетесь к настоящему перед ужасом этого нового папства — подавляющего, всепоглощающего, которое трансформировало бы человечество в некую машину, где настоящие живые существа — индивиды являются всего лишь необходимым материалом вместо того, чтобы являться арбитрами своей судьбы” (цитирую но французскому изданию собрания сочинений Пьера Леру, Париж, 1842).

Быть “арбитром своей судьбы” и означает, в широком смысле слова, самоуправление, без которого невозможно “живое настоящее стремление человека к свободе и началам общественности”. Здесь следует отметить, что уже Леру понимал своеобразие социальной природы человека. В отличие от христианских теологов он видел в человеке не часть “мистически понятого общественного тела”, а “такой плод на дереве человечества, который в зародыше содержит дерево, его породившее”. По мнению Леру, личность человека выражает свой век, поколение, народ. Она суверенна и в этом смысле свободна.

Думаю, такая трактовка человеческой личности оказала свое влияние как на немецких истинных социалистов, так и на основоположников марксизма. Первые сделали из нее выводы, абсолютизирующие роль личности в истории, и тем самым заложили основы теории анархизма (Штирнер, Бакунин, Кропоткин). Вторые, увидев в человеке индивидуальное проявление общества и государства (по Марксу “человек — это мир человека, государства, общества”), обосновали материалистическое понимание истории, сформулировали свой знаменитый идеал грядущей общественной ассоциации, в которой “свободное развитие каждого является условием свободного развития всех” (см.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 4, с. 447). Обе эти ветви социализма связывали будущее человечество с ликвидацией государства как машины насилия над человеческой личностью и становлением общественного самоуправления. И анархисты, и коммунисты были убеждены и том, что там, где есть подлинная свобода, не должно быть государства, а там, где есть государство, не может быть полной свободы. Расхождения касались путей устранения государства из жизни общества: марксисты связывали этот процесс с постепенным отмиранием классов, анархисты считали, что государство должно отмереть сразу после революции.

И этой связи интересны дискуссии между Марксом и Бакуниным, а позднее Лениным, Паннекуком и Каутским об исторической судьбе государства после революции.

Маркс полагал, что после совершения социалистической революции государственная власть должна оставаться в руках пролетариата до тех пор, пока сохраняется сопротивление буржуазии и объективные предпосылки классового деления общества. Анализируя самоуправленческий опыт Парижской коммуны, он считал, что с бюрократией можно покончить путем выборности чиновников и сведением их зарплаты к уровню средней зарплаты рабочего. В свою очередь, Бакунин полагал, что государство и бюрократизм взаимосвязанные вещи и поэтому требовал не только отмены государства сразу после революции, но и пытался свое требование воплотить в жизнь в условиях испанской революции. К сожалению, ее плачевные итоги (контрреволюция возвратила себе власть, воспользовавшись роспуском революционерами своих военизированных отрядов) подтвердили теоретическую правоту Маркса. В свою очередь, Бакунин оказался нрав в отношении возможной связи бюрократии и пролетарского государства. По его мнению, отсутствие самоуправленческих начал в социалистическом обществе с необходимостью приводит к возникновению жесткой иерархической бюрократии, которая, в конце концов уничтожает свободу личности, а вместе с нею и социализм. Эти мысли во многом оказались верными, если учесть негативный опыт советского государства.

С новой силой вопрос о соотношении государственных и самоуправленческих начал в обществе возникает в социалистической литературе и ходе революции 1905 года накануне Октябрьской революции 1917 года. Уже тогда среди социал-демократов появляется термин “революционное самоуправление”, раскрывающий суть деятельности первых зародышей советской власти. Позднее вопрос о самоуправлении переходит в плоскость осмысления характера будущего пролетарского государства.

В своей работе “Государство и революция” Ленин, полемизируя с Каутским и Паннекуком, доказывает, что рабочим нельзя, с одной стороны, обойтись без государственной машины, с другой, — что ее нужно строить заново, опираясь на социальное творчество революционных масс. В первом случае он подкреплял свои взгляды ссылками на социал-демократа Каутского, утверждавшего, что без чиновничества и специалистов рабочее государство не сможет существовать, во втором — на левого социалиста Паннекука, считавшего, что старую государственную машину необходимо разрушить, если мы не хотим успеха контрреволюции.

Сразу после свершения Октябрьской революции Ленину пришлось на практике воплощать свои идеи в жизнь. И здесь, создавая новое рабочее государство, он сталкивается с необыкновенной живучестью старых явлений и, прежде всего, бюрократизма. Воспринимая справедливую во многом критику “рабочей оппозиции” о засилии в советских госаппаратах старой и новой бюрократии, он требует бескомпромиссной борьбы с этим злом. Однако одержать над ним победу ему не удается: мало того, со временем бюрократизм становится неотъемлемой и все усиливавшейся чертой советской власти. Что же стало причиной живучести этого явления?

Обычно ее ищут в условиях отсталости России или в жестких условиях гражданской войны и капиталистического окружения. Конечно, эти объективные причины нельзя сбрасывать со счета, тем не менее, большую роль здесь сыграла и ошибочная политика правящей партии, явно недооценившей опасность бюрократического перерождения советской власти, не сумевшей осознать в полной мере тех новых и прогрессивных явлений социального творчества народа, которые рождались в ходе социалистического строительства.

Прежде всего, нельзя было не заметить того факта, что Октябрьская революция на первых порах вызвала к жизни различные формы самоуправления трудящихся. Самоуправление было свойственно как самим Советам различных уровней, так и трудовым коллективам. В этой связи достаточно вспомнить разностороннюю деятельность фабзавкомов в промышленных городах или различные кооперативы и товарищества но совместной обработке земли на селе.

Надо отметить, что рабочие и крестьяне России в первые годы революции не только с энтузиазмом восприняли ее лозунги о передаче фабрик и заводов рабочим, а земли крестьянам, но стали на деле их воплощать в жизнь, развивая на этой базе самоуправление в производственных коллективах. Напомню, что рабочие коллективы той поры нередко сами вели хозяйство, решая многочисленные вопросы, связанные с кадрами, покупкой средств производства, сырья, сбытом готовой продукции и т. п. В этих актах массового социального творчества прослеживается характерная черта — органическая связь самоуправления и собственности трудящихся. Уже тогда становилось совершенно ясно, что не может быть подлинного самоуправления трудящихся, если они не являются реальными владельцами, собственниками того предприятия, на котором работают.

Тем не менее со временем социальное творчество трудящихся, рожденное революцией, постепенно сходит на нет: социалистическая идея самоуправления уступает место административной идее всеобщего огосударствления трудовых коллективов и их собственности. Опыт бывших социалистических стран свидетельствует, что передача всех средств производства в руки государства приводит на практике не к усилению социализма, а к резкому росту бюрократизма и фактическому исчезновению самодеятельности трудящихся. Современные историки и политологи справедливо отмечают острую борьбу двух тенденций в большевистской партии сразу после Октября: самоуправленческой (демократической) и государственнической (бюрократической). Борьба носителей этих тенденций нашла свое отражение как в деятельности ВСНХ, так и в высших органах правящей партии.

К сожалению, со временем в руководстве страной возобладала вторая тенденция. Этому в немалой степени способствовала бытовавшая в то время догма о так называемом анархо-синдикалистском уклоне, которую разделяли многие члены руководства правящей партии. Однако борьба с этим уклоном на деле привела лишь к усилению власти государственной бюрократии, остановке наметившегося в начале революции процесса развития самоуправления и ликвидации наемничества в стране. Вместо экономической зависимости от частного собственника, трудящиеся попали в зависимость от произвола чиновника. Вместо того, чтобы, и соответствии с лозунгами революции, передать фабрики и заводы в собственность или в вечное пользование трудовым коллективам, их передали во власть государственному чиновнику, что резко усугубило отчуждение трудящихся от средств производства, снизило их заинтересованность в качественном и высокопроизводительном труде, заложило объективные социально-экономические предпосылки будущей буржуазной реставрации. В этих условиях периодически возникающие попытки советской власти сформировать у трудящихся чувство хозяина своего предприятия и своей страны были изначально обречены на провал.

КАК СОЕДИНИТЬ ЧАСТНЫЙ ИНТЕРЕС И ОБЩЕСТВЕННОЕ БЛАГО?

На мой взгляд, негативные последствия отчуждения трудящихся от средств производства не были бы столь катастрофичны, если бы вовремя реализовалась ленинская идея кооперации, разработанная в его последних работах. Суть этой идеи не была понята многими из его окружения и, прежде всего, Сталиным, который отождествил ее с формальным обобществлением крестьянских хозяйств. Именно такое отождествление лежало в основе политики коллективизации начала 30-х годов, породившей голод и стагнацию сельского хозяйства на многие годы.

В чем же состояла новизна и суть ленинской идеи? На мой взгляд, в нахождении такой формы объединения трудящихся, которая позволяла решить главный вопрос, над которым бились многие поколения социалистов. Этот вопрос сам Ленин сформулировал следующим образом: как соединить частный интерес с общественным благом? И ответ на него он нашел в многочисленных фактах создания трудящимися различных кооперативов в городе и деревне. Он писал в этой связи: “...Теперь мы нашли ту степень соединения частного торгового интереса, проверки и контроля его государством, степень подчинения его общим интересам, которая раньше составляла камень преткновения для многих и многих социалистов” (Ленин В. И. Полн. Собр. соч., т. 45, с. 370). Левые коммунисты той поры видели в кооперативах лишь коллективного капиталиста. Иное в них увидел Лении. По его мнению, кооперативные предприятия в условиях господства рабочего класса и общественной собственности на землю отличаются от предприятий частно-капиталистических, как предприятия коллективные, но не отличаются от предприятий социалистических.

В чем же заключалась их социалистическая природа? На мой взгляд, в главном отличительном признаке — отсутствии наемничества, проявляющегося в коллективном владении конечными результатами своего труда. Именно здесь общественный интерес совпадает с личной заинтересованностью, а добровольность объединения и сознательная дисциплина заменяют собой дисциплину голода, характерную для буржуазного общества. В итоге, в таких кооперативах на деле преодолевалось отчуждение работников от средств производства, реализовывалось самоуправление и тем самым создавались все необходимые и достаточные условия для победы нового социалистического строя, строя “цивилизованных кооператоров”. Возражая противникам идеи кооперации, Ленин прямо говорил: “... Тот общественный строй, который мы должны поддержать сверх обычного, есть строй кооперативный” (там же, с. 371).

Конечно, те кооперативы, о которых думал и говорил Ленин, ничего общего не имели со многими кооперативами, возникшими в конце 80-х годов в Советском Союзе. Последние больше напоминали не коллективные производственные ячейки, создающие материальные ценности, а “частную лавочку”, занимающуюся растаскиванием общественного богатства. Не случайно в таких кооперативах с самого начала практиковалось наемничество, разделяющее людей на два полюса — собственников кооперативов и их наемных работников. Создание именно таких кооперативов положило начало размыванию экономических основ социализма, заложенных Октябрьской революцией.

Далеко отстояли от ленинского понимания “строя цивилизованных кооператоров” и многие колхозы, созданные в сталинские годы сплошной коллективизации страны. В них не только не было добровольного и свободного коллективного труда, присущего настоящим кооперативным объединениям: напротив, они полностью подчинялись государству, регламентирующему их деятельность и присваивающему их труд. Такие колхозы не соответствовали своему понятию “коллективные хозяйства”: они являлись скорее госхозами, которым сверху указывали, что производить, что продавать и по какой цене. Нередко в сталинские времена члены колхоза получали на трудодень символические “палочки”, за которые ничего нельзя было купить. Это был поистине рабский труд, от которого нельзя было даже сбежать, ибо колхозники, не имея паспортов, лишены были элементарных гражданских прав, включая право на изменение профессии и места проживания. Что же касается индивидуальных собственников средств производства (кустарей), которые сами работали на себя, то их огульно называли мелкой буржуазией, хотя последние наемный труд не применяли.

Вместе с тем ликвидация наемничества, преодоление отчуждения как экономического, так и политического, были и, я думаю, остаются главными задачами аутентичного социализма, здесь следует отметить, что основоположники марксизма не смогли предвидеть опасность сохранения этого отчуждения в условиях безраздельного господства в новом обществе государственной собственности. Как мы видели, Ленин только в конце своей жизни это понял, придя к идее “кооперативного социализма”, но внедрить ее в действительность не успел. Таким образом, проблема соединения “частного” и “общего” осталась на практике не решенной. И не мудрено, что большинство трудящихся в советском обществе считали государственную или колхозную собственность “ничейной”. Что же касается отдельных идеологизированных попыток советского государства внедрить общественное самоуправление в жизнь без реальной демократизации собственности, то их массы справедливо рассматривали как несерьезную игру властей в демократию.

КАК ПОНИМАТЬ СОБСТВЕННОСТЬ

Здесь мы вплотную подошли к пониманию собственности как важнейшей стороне материалистического понимания общества и социалистической идеи в целом. С точки зрения марксизма именно собственность на средства производства является материальной основой человеческой свободы. Лишенный собственности человек не свободен. В условиях господства частной собственности господином является частный собственник. Величина его собственности служит мерой его экономической свободы. Здесь источник глубинных расколов в частнособственническом обществе, и об этом не лишне было бы знать сегодняшним ревнителям повсеместной приватизации и абстрактной свободы.

Социализм устраняет господство частной собственности и вводит собственность общественную, тем самым он создает экономические предпосылки для освобождения трудящихся. Почему только предпосылки? Потому что есть две опасности, которые подстерегают трудящихся. Первая — это преждевременное введение общественной собственности там, где еще целесообразна частная. Вторая это передача контроля над общественной собственностью в руки государственной бюрократии, которая с ее помощью становится бесконтрольным властелином над обществом. И в том, и в другом случае трудящиеся проигрывают, тормозится процесс их реального освобождения.

Необходимость замены частной собственности на общественную возникает только тогда, когда первая полностью себя исчерпала как форма развития производительных сил общества. Так, очевидна ненужность частной собственности и, напротив, целесообразность государственной собственности в сфере атомной энергетики, железнодорожного транспорта, космонавтики и т. п. Однако там, где частная собственность более эффективна, чем государственная, например, в сфере деятельности небольших фирм, бытового обслуживания, сельского хозяйства и т. д., нет необходимости ее упразднять раньше времени. Это может принести — и, как показала практика, приносит –большой урон обществу. Главным критерием здесь должна служить не идеологическая установка, а интересы трудящихся. Если последние удовлетворяются частником лучше, чем государством, частная собственность имеет полное право на существование. За государством остается лишь право контроля над ней.

К сожалению, “левые” доктринеры иногда неверно трактуют тезис Коммунистического манифеста о том, что сущность теории коммунистов сводится к словам “уничтожение частной собственности”. В данном случае основоположники научного социализма имели в виду не просто ликвидацию частной собственности, а ее “снятие”, т. е. освоение всего положительного, что есть в частной собственности, и отказ от таких ее отрицательных сторон, как эксплуатация, индивидуализм и т. п. Устранение частной собственности целесообразно только тогда, когда ее более эффективно заменяют государственной или коллективной. Социализм, особенно на ранних ступенях своего развития, не исключает использование частной собственности. В этой связи характерна критика Марксом так называемого уравнительного “грубого коммунизма”, который “стремится уничтожить все то, чем на началах частной собственности не могут овладеть все” (Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 42, с. 114). В то же время частная собственность в условиях социализма не может доминировать. Доминирование этой собственности — характерная черта капиталистического, а не социалистического хозяйства. Одно дело — частная собственность в условиях ее господства, другое — в условиях господства общественной собственности. Здесь, очевидно, и содержится ключ к разрешению спора о том, можно ли считать, например, скандинавские страны социалистическими.

Вместе с тем господство общественной собственности еще не означает автоматическое освобождение трудящихся от всякой экономической зависимости. Все дело в том, выступают ли трудящиеся полными хозяевами этой собственности.

Именно этого и не было в сталинско-брежневскую эпоху, когда социализм объявлялся логическим следствием господства “высшей” государственной собственности. На деле же государственная собственность находилась в распоряжении партгосноменклатуры, то есть все определяли партия, государство, правительство. Они устанавливали величину зарплаты, нормы и расценки труда, цены на товары и т. д. Сами производители ничего не решали на производстве. Они оставались такими же наемниками, как и на частнокапиталистическом предприятии, то есть полностью отделенными от процессов управления и результатов своего труда.

Только советские “верхи” могли считать госсобственность абсолютным благом. В той же мере они в частной собственности видели абсолютное зло. На наш взгляд, такое положение вещей было следствием определенной фетишизации проблемы собственности у тех, кто не прошел школу историко-философского понимания социальных явлений. Собственность как общественное отношение есть историческое явление, изменяющееся в ходе развития общества. Нельзя забывать, что она выступает конкретной формой развития производительных сил. Лишь в том случае, когда форма собственности тормозит их развитие, отчуждает человека от результатов труда, не выдерживает конкуренции с другими формами собственности, мы можем говорить о ее исторической исчерпанности и бесперспективности. В противоположном случае мы будем сталкиваться с эффектом политического волюнтаризма или авантюризма по отношению к той или иной форме собственности. Именно таким волюнтаризмом были преждевременное устранение частной собственности в СССР или явно поспешная ликвидация многих эффективных государственных предприятий и колхозов в 90-е годы. Практика показывает, что наиболее устойчивой является та экономика, в которой используются различные формы собственности, стимулирующие производство, соответствующие тому или иному уровню производительных сил, будь то частная, коллективная или государственная. При этом важны пропорции их соотношения. К сожалению, эту истину не могли постичь ни многие советские экономисты и политики, называющие себя марксистами, ни так называемые реформаторы гайдаровского толка в наше время.

ТОТАЛИТАРИЗМ ИЛИ САМОУПРАВЛЕНИЕ

Не постигли они и сути идеи самоуправления, заключающейся в преодолении отчуждения человека от экономической и политической власти. Ни современные правые либералы, ни левые “державники” не считают самоуправление трудящихся серьезной идеей, так как она, в конечном счете, лишает их возможности бесконтрольно властвовать над людьми. Это противоречит глубинным интересам как частника в буржуазном обществе, так и госчиновника в условиях бюрократического социализма.

Самоуправленческая идея, делающая трудящегося человека господином своей судьбы, активным субъектом истории, особенно была глубоко чужда Сталину и его сторонникам, провозгласившим, вопреки марксизму, главенствующую роль не трудящихся, а административного аппарата в управлении обществом и государством. Сталин открыто писал об этом в своих сочинениях: “...Страной управляют на деле не те, которые выбирают своих делегатов в парламенты при буржуазном порядке или на съезде Советов при советских порядках. Нет. Страной управляют фактически те, которые овладели на деле исполнительными аппаратами государства, которые руководят этими аппаратами” (Сталин И. В. Соч., т. 4, с. 366).

Реализация данной концепции управления обществом привела на практике к всеобщему отчуждению трудящихся от политической власти, превратила выборы депутатов в простую формальность голосования, затормозила на многие годы развитие общественного самоуправления и постепенное отмирание государства. В идеологии данная ситуация оправдывалась странной концепцией: “отмирание государства через его усиление”. На практике она обернулась произволом бюрократического аппарата, его мощной репрессивной машины, ликвидирующей любое несанкционированное творчество и инакомыслие и стране.

Так сформировался тоталитарный сталинский режим, положивший на долгое время конец любым разговорам об усилении и развитии самоуправления и стране. Он фактически поставил крест на любых попытках введения производственного самоуправления, зарождавшегося время от времени в недрах потребительской кооперации, в традиционной для России форме артельного производства и т. п. Все эти явления рано или поздно объявлялись чуждыми советской власти и в итоге запрещались. После смерти Сталина они стали стихийно возрождаться в различных проявлениях хозяйственной жизни. Так возникли полулегальные самоуправляющиеся артели портных и старателей, различные группы “шабашников”, студенческие строительные отряды, молодежные жилищные кооперативы и т. п. Однако и в этих, сугубо временных производственных объединениях, вопрос о собственности трудовых коллективов как материальной основе экономического самоуправления не ставился и не решался. Максимум, что допускалось, эго собственность работников на некоторую часть трудового дохода.

Хрущевская “оттепель” положила конец тоталитарному режиму сталинского самовластия, заменив его авторитарным режимом с отдельными элементами демократии. К последним можно отнести введение паспортов на селе, начало массового жилищного строительства, появление па улицах городов добровольных народных дружин, определенные послабления цензуры, развитие самодеятельного народного творчества и др. Вместе с тем, и при Н. Хрущеве нельзя в полной мере говорить о реальных шагах в сферах общественного и производственного самоуправления. В стране продолжался диктат правящей партии в области культуры и общественных науках, оставались нетронутыми многие догмы сталинской эпохи вобласти социальной теории, государственного строительства и самоуправления. На практике идея самоуправления дальше деятельности “народных дружин” и отдельных самодеятельных коллективов художественного творчества не продвинулась.

Что касается официальной теории социализма, то она в этот период демонстрирует полное пренебрежение материалистическим пониманием истории, явное забегание вперед относительно перспектив развития советского общества, что особенно наглядно проявилось в выдвижении утопической концепции построения коммунизма в одной стране к 1980 году. И все это утверждалось в обществе, где действовал мощный аппарат государства, господствовал тяжелый физический труд, где сохранялись наемничество и пропасть в жизненном уровне городского и сельского населения, номенклатуры и рядовых граждан. Вместо поиска реальных путей сокращения государственной машины, ликвидации наемного труда и развития на этой базе производственного самоуправления, Хрущев начал непродуманные эксперименты, приведшие к ликвидации промысловой кооперации, сокращению приусадебных участков в сельской местности, насаждению кукурузы в Нечерноземье и т. п. Все это сыграло на руку его противникам, добившимся со временем его отстранения от власти. В обществе началось определенное возрождение сталинистских идей и настроений, усиление авторитарного политического режима.

Время так называемого брежневского “застоя” не дало ничего нового в развитии теории и практики самоуправления. Попытка усилить путем косыгинской реформы роль товарно-денежных отношений и хозрасчета в стране воспринималась как разовое и временное явление, от которого, несмотря на определенное улучшение жизни народа, “верхи” вскоре отказались. Что касается низового стремления масс к самоуправлению и самодеятельности (организация неофициальных художественных выставок, самиздатской литературы, клубов и вечеров самодеятельной студенческой песни, появление различных неформальных политических групп), то оно, как правило, пресекалось официальной властью.

ПОПЫТКИ ДЕМОКРАТИЧЕСКОГО ОБНОВЛЕНИЯ СОЦИАЛИЗМА

Развитие идей и практики общественного самоуправления как средств демократического обновления социализма впервые началось за рубежом под влиянием ряда крупных политических событий. Среди них — “Пражская весна” в Чехословакии, так называемый “Югославский эксперимент”, первые шаги польской “Солидарности” и др. Все эти явления последней трети XX века связаны с конкретными шагами в области общественного и производственного самоуправления, с попыткой придать реальному социализму гуманистическое измерение, которое было в свое время теоретически обосновано в ранних экономико-философских рукописях К. Маркса и поздних работах В. Ленина. Не случайно именно эти работы стали предметом широкого обсуждения в 70-е и 80-е годы среди творчески мыслящих ученых-обществоведов и политиков бывших социалистических стран.

Как известно, события “Пражской весны” в Чехословакии, а до нее “Венгерские события 1956 г.” проходили под флагом демократизации общества, политического и идеологического плюрализма. Как правило, никто из руководителей этих процессов не ставил в повестку дня отказ от социалистических ценностей. Главные требования сводились к отказу от одиозных черт сталинского тоталитарного режима: незаконные репрессии, политический диктат одной партии, монополия власти на истину и т. п. Среди этих требований содержались предложения о придании большей самостоятельности национальной политике, в том числе в области экономических отношений и развития производственного самоуправления.

Особенно широкое распространение идея самоуправления нашла в бывшей Югославии. Ее именем называлась многолетняя государственная политика, направленная на демократизацию всей общественной жизни страны. Нередко югославский социализм назывался “самоуправленческим социализмом”. В рамках этого социализма удалось отказаться от многих пережитков сталинской модели: демократизировать систему партийного руководства страной (введение системы ротации руководителей партии), децентрализовать федеральное государственное управление, передав часть его функции республиканским и местным органам власти, расширить и формально демократизировать традиционные формы управления производственными коллективами. Вместе с тем, “югославский эксперимент” оказался во многом поверхностным, так как не затрагивал самых фундаментальных общественных отношений — отношений собственности. Бюрократические методы управления страной, сохраняясь но существу, лишь передвигались с центра на периферию. На уровне предприятия трудовые коллективы так и не стали собственниками средств производства, продолжали быть не субъектом, а объектом управления со стороны назначенной сверху администрации.

Большое продвижение в теории и практике самоуправления можно наблюдать в польском рабочем движении в начале 80-х годов. Начавшись в рамках профсоюзного движения “Солидарность”, оно вскоре выдвинуло лозунги далеко выходящие за эти рамки. Выступив против тоталитарной сталинской модели социализма, польские рабочие начали активную “борьбу за утверждение в стране самоуправления трудящихся на основе общественной или групповой собственности на средства и продукты производства; самоуправления, которое можно охарактеризовать как социалистическое” (В. Белоцерковский. Из портативного ГУЛАГа российской эмиграции. Мюнхен. 1938, с. 11).

В этой связи вызывает интерес “Проект закона об органах самоуправления па предприятиях”, предложенный профобъединением “Солидарность” в июле 1981 года. В специальном разделе этого проекта говорилось: “Коллектив трудящихся предприятия управляет предприятием через органы самоуправления... Органы самоуправления распоряжаются имуществом предприятия, намечают общее направление его производственной деятельности и развития, а также принимают решения о распределении прибылей... Директор предприятия осуществляет оперативное руководство производством в соответствии с решениями органов самоуправления” (цитирую по: В. Белоцерковский. Указ. соч., с. 12).

Исследователи рабочего движения в Польше отмечают радикальный и в то же время социалистический характер идей самоуправления, выдвинутых профсоюзом “Солидарность”. Идеологи этого профсоюза считали, что рабочие в рамках своего трудового коллектива могут самостоятельно решать вопросы об изменении ассортимента выпускаемой продукции и услуг, кадровые вопросы, назначать и смещать директора предприятия, управлять средствами массовой информации предприятия, принимать решения по поводу экспортно-импортных отношений и т. д. Высшим руководящим органом коллектива является “Совет трудящихся предприятия”, который решает все основные вопросы жизни и деятельности коллектива.

Следует отметить, что вышеназванный “Проект закона об органах самоуправления на предприятиях” был поддержан сотнями польских рабочих коллективов и начал активно внедряться в жизнь, Это напугало его различных критиков, стремящихся использовать самоуправление в интересах противоположных интересам трудящихся.

Дело в том, что идеи самоуправления разрабатывались и внедрялись в жизнь в Польше как меры альтернативные сталинизму, с одной стороны, и либерализму, с другой. Это и вызывало огонь соответствующей критики. Либеральные идеологи увидели в них первые, но явно недостаточные шаги для перехода к капиталистическим отношениям, официальное руководство ПОРП — средство, размывающее государственную собственность.

Не поддержанное ПОРП и не принятое новой либеральной властью, самоуправление рабочих скоро уходит в небытие в условиях либеральной политики шокотерапии. Ирония истории здесь состояла в том, что один из основателей “Солидарности”, неоднократно заявлявший о своей приверженности идеям рабочего самоуправления, сам рабочий Лех Валенса, став Президентом Польши, торжественно заявил о ее переходе “от социализма к капитализму”.

Аналогичные процессы можно было наблюдать и в Советском Союзе во времена горбачевской перестройки. Начавшись как процессы реформирования и демократического обновления советского авторитарного социализма, они сразу вывели на первый план различные самоуправленческие идеи и проекты. Па митингах с требованием введения самоуправления в трудовых коллективах выступали рабочие, студенты, научные сотрудники. В научных дискуссиях идея самоуправленческого социализма нередко противопоставлялась власти административно-командной системы. Официальная пропаганда провозгласила возвращение к ленинскому наследию и, прежде всего, к его последним работам, включая работу “О кооперации”. Среди ученых стали активно обсуждаться ленинские идеи рынка и товарно-денежных отношений, демократизации партии и государства, заговорили о возвращении к практике борьбы с бюрократизмом, о повышении роли Советов в управлении обществом, о гласности и политическом плюрализме. В атмосфере перестройки начали возникать многочисленные неформальные организации как прообраз будущих политических партий. На производстве усиливался контроль над деятельностью администрации, появились первые ростки самоуправления на предприятиях в форме Советов трудовых коллективов, возникла практика избрания директоров крупных промышленных предприятий и т. д.

Особо следует сказать о возрождении кооперативного движения в эти годы. Восстановление кооперации шло под лозунгом возвращения к ее ленинским принципам: хозяйственной самостоятельности, добровольности, самоуправления и неприкосновенности кооперативной собственности. Эти принципы нашли свое отражение в законе о кооперации и дали толчок к созданию многочисленных кооперативов.

К сожалению, практика создания таких кооперативов носила противоречивый характер. Только малая часть кооперативов стала подлинно коллективными предприятиями с собственностью работников, приносящими пользу себе и обществу. Большинство кооперативов так и не сумело найти свою полезную для общества нишу: как правило, они создавались при крупных государственных предприятиях как посреднические организации спекулятивного характера. Начав как коллективные предприятия, как организации коллективных собственников, многие кооперативы вскоре превратились в сугубо частные предприятия. В них возникло антагонистическое деление на собственников (хозяев) и работников (наемников), и в этой связи почти полностью исчез элемент первоначального коллективного самоуправления. Ясно, что целью таких кооперативов стала не общественная польза, а по возможности быстрое и сугубо личное обогащение хозяев. Закономерно, что к таким кооперативам было, в основном, негативное отношение населения. Трансформация кооперативов в “частные лавочки”, на мой взгляд, стала возможной, благодаря непродуманной политике советского государства, оставившей неокрепшее кооперативное движение на произвол рыночной стихии. По сути дела, подобные кооперативы стали базой для возникновения целого класса “новых русских” будущих хозяев буржуазной России.

Аналогичная судьба постигла и арендное движение. Возникнув как средство повышения эффективности государственной и коллективной собственности за счет сближения трудящихся с конечными результатами их труда, оно также вскоре заглохло. Главная причина состояла в формальном характере перехода на права аренды: на деле собственность оставалась в руках государства, и работники арендных предприятий не могли полностью распоряжаться тем, что они создали собственными руками. Только незначительная часть предприятий, перешедших па арендный подряд у государства, смогла реализовать большие преимущества этой хозяйственной формы. Среди них следует назвать Межотраслевой научно-технический комплекс “Микрохирургия глаза”, возглавляемый известным профессором Святославом Федоровым, добившимся от правительства реального права распоряжаться коллективным доходом предприятия.

Это право сразу дало возможность предприятию перейти на долевой принцип оплаты труда каждого работника, преодолеть его традиционное отчуждение от результатов работы, заложить действенную основу сплоченности и самоуправления в коллективе.

Однако подобные явления оставались единичным опытом и рамках всего общественного организма. Господствующая бюрократическая система не хотела давать им зеленый свет, боясь потери собственного контроля над трудовыми коллективами. Что же касается правящей коммунистической партии, призванной выражать интересы трудящихся, то она в силу теоретической слепоты и политической оторванности от народа, не сумела поддержать и возглавить многие прогрессивные процессы, которые сама же вызвала к жизни политикой перестройки. В итоге главная стратегия перестройки — обновить и демократизировать социализм, придать ему черты человеческого, самоуправляющегося общества и тем самым приблизить осуществление коммунистического идеала — оказалась не выполненной.

КПСС, отдав инициативу другим партиям и движениям, была вынуждена сойти с политической сцены. История сделала очередной виток: при молчаливом согласии народа на смену социализму пришел жесткий, варварский капитализм, плоды которого тяжело переживает большинство россиян.

ПРОТИВОРЕЧИЯ НАСТОЯЩЕГО И РОСТКИ БУДУЩЕГО

За десятилетие так называемых “радикальных реформ” произошло падение производства примерно в два раза. Каждый десятый труженик стал безработным, свернулась социальная сфера, на грани исчезновения оказалась наука: сотни тысяч ученых уехали за границу. Стали повседневной практикой задержки с выплатой заработной платы и пособий, общество столкнулось с небывалым ростом криминала, возникшей в мирное время беспризорностью миллионов детей. Плачевный итог этих реформ, к сожалению, не замечаемый властью, состоит в растущем вымирании населения, его очевидной материальной и духовной деградации.

Конечно, нельзя не признать и ряда положительных моментов, наступивших в России после реставрации буржуазной власти, осуществленной в начале девяностых годов. Среди них особенно следует отметить такие явления, как ликвидацию тотального огосударствления экономики, отмену административно-командной системы управления общественными и духовными процессами, упразднение официальной цензуры в СМИ, появление возможности свободного выезда граждан за границу и ряд других явлении, не свойственных прошлому режиму.

Однако эти положительные явления общественной жизни уже вскоре перестали играть какую-либо положительную роль на фоне развернувшейся политики “шоковой терапии”, приводившей к резкому обнищанию народа, невиданному сокращению экономического потенциала страны. В этой связи особенно следует отметить попытку новой российской власти “демократизировать” экономику путем всеобщей “ваучерной приватизации” государственной собственности. Задуманная первоначально как единовременный процесс превращения всех тружеников в хозяев производства, она уже вскоре превратилась к беспрецедентное ограбление народа. В рамках этой приватизации принадлежащие гражданам ваучеры (чеки), номинальная стоимость которых была достаточно велика, были выменяны у населения на акции различными подставными частными фондами. Уже вскоре, с исчезновением этих фондов, данные акции превратились в ни кому не нужные бумажки. Позднее государство по остаточной (не рыночной) стоимости формально продало (фактически передало) держателям этих ваучеров тысячи государственных предприятий в частную собственность. Так возник частный капитал в России.

Однако ряд государственных предприятий предпочли самостоятельно преобразоваться в акционерные общества с контрольным пакетом акций, принадлежащим не стороннему собственнику, не внешнему инвестору, а трудовому коллективу. Так возникла коллективно-частная собственность, позволяющая многим трудовым коллективам ввести у себя не формальное, а реальное самоуправление. И такие предприятия появились. Но уже вскоре на их пути возникли непреодолимые трудности. В условиях всеобщего экономического кризиса началось снижение цены на акции предприятий и их бесконтрольная скупка различными полулегальными мафиозными структурами и целях приобретения над ними полного хозяйственного контроля.

Вскоре практика показала, что такой “контроль” над предприятиями нередко приводил либо к спекулятивной перепродаже контрольного пакета акций сторонним собственникам, либо к их остановке и закрытию. Как правило, зарубежные собственники, получив и свои руки контрольный пакет акции, закрывали на этих предприятиях производство. Таким путем исчезала конкуренция с соответствующими западными предприятиями на мироном рынке. В итоге в России прекратили свое существование многие фабрики и заводы, резко возросла безработица, Здесь характерным примером может служить Подольский завод швейных машин, купленный за бесценок известной немецкой фирмой “Зингер”. В результате такой покупки были закрыты ряд цехов, прекращено производство отечественных швейных машин, пользующихся спросом у населения, уволены тысячи рабочих. От всего завода было оставлено лишь вредное литейное производство.

Однако в последнее время появились характерные примеры социальной борьбы с подобными явлениями. Так, в ходе такой борьбы была предотвращена остановка производства на Ясногорском машиностроительном заводе, Ленинградском комбинате цветной печати, Выборгском целлюлозно-бумажном комбинате и других предприятиях.

Коллективы данных предприятии, как говорится, брали власть в свои руки, отстраняя от нее несправившихся с производством руководителей и собственников. Рабочие этих предприятий, взяв под свой контроль всю их деятельность, создавали соответствующие самоуправленческие структуры, налаживали производство и сбыт готовой продукции, устанавливали связи со смежниками и родственными предприятиями, строго следили за порядком и трудовой дисциплиной. По мнению объективных наблюдателей, на данных предприятиях возникала низовая, базисная демократия, способствующая проявлению лучших качеств людей: умение толково работать, вести финансовую и распорядительную деятельность, заботиться о бытовых условиях жизни членов коллектива, проявлять солидарность с работниками, находящимися в аналогичных условиях (см. Альтернативы, № 1, 1999, с. 52-57).

Однако, как показывает практика, данные предприятия до сих пор находятся в сложных отношениях с существующим законодательством, отдающим приоритет владельцам контрольных пакетов акций или так называемым “внешним инвесторам”, пытающимся правдами и неправдами захватить такой пакет. В итоге многие конфликты частных собственников и коллективов предприятий разрешаются судебными инстанциями не в пользу последних.

До недавнего времени в России вообще не было законов, способствующих образованию предприятий с собственностью работников, несмотря на то, что подобное законодательство широко распространено во многих развитых странах мира. В рамках такого законодательства сегодня успешно развиваются тысячи американских компании, внедривших у себя программы ИСОП, то есть программы наделения акциями рядовых работников. На таких же принципах действуют многочисленные строительные кооперативы в Италии, успешно работают ассоциация производственных и непроизводственных кооперативов Мондрагон в Испании. На схожих подходах осуществляют сельскохозяйственное и промышленное производство израильские киббуци и новейшие китайские коллективные предприятия. Следует отметить, что в этих странах действуют законы, поощряющие переход собственности в руки работников. По этим законам предоставляются налоговые льготы тем компаниям, которые переходят па принципы функционирования коллективно-частной собственности, где практикуется участие работников в управлении капиталом и производством.

В 1998 году в России но инициативе Партии самоуправления трудящихся был принят федеральный закон, позволяющий преобразовывать различные акционерные общества в предприятия с собственностью работников, так называемые “народные предприятия”. Отличительной чертой закона “О народных предприятиях” является то, что контрольный пакет акций, составляющий более 75% капитала, всегда остается собственностью коллектива и не может быть продан на сторону. Внутри предприятия никто из его акционеров но может сосредоточить у себя более 5% акций. Высшим органом власти является собрание акционеров, избирающих из своей среды подотчетного им руководителя но принципу “один акционер — один голос”.

За два года действия этого закона десятки открытых акционерных обществ стали народными предприятиями, в которых на практике стал преодолеваться наемный характер труда, действует cистема самоуправления коллектива. Как правило, все народные предприятия успешно функционируют. Они более производительны и социально защищены, чем аналогичные, но не принадлежащие работникам предприятия. Среди них следует назвать картонажный комбинат и городе Набережные Челны, кондитерскую фабрику “Конфил” в Волгограде, фабрику имени М. Горького и городе Кимры и др. На схожих принципах функционирует дагестанское сельскохозяйственное объединение, руководимое М. Чартаевым, уже упоминавшийся институт микрохирургии глаза в Москве, строительный кооператив в Рязани и др.

Во всех выше названных предприятиях члены трудового коллектива имеют равные права с администрацией на получение части общего трудового дохода, широко участвуют в решении тактических и стратегических вопросов жизнедеятельности своего коллектива. К этим вопросам, прежде всего, следует отнести решения о доле и размерах заработной платы, обновлении и увеличении постоянного капитала, снабжении и реализации готовой продукции, внедрении эффективных приемов и способов работы.

Как известно, впервые идею планового наделения акциями работников (ИСОП) высказал американский ученый Луис Келсо, написавший свой знаменитый “Капиталистический манифест”. Критикуя в этой работе К. Маркса за его недооценку роли капитала в создании стоимости, он доказывал важность передачи капитала труженикам предприятия. По мнению Келсо, необходимо сделать каждого труженика собственником капитала. Тогда у него появляются необходимая заинтересованность в труде, развитии и совершенствовании производства, возможность постоянно увеличивать долю своего дохода. Не вдаваясь в существо полемики Келсо с Марксом (первый во многом недопонимал второго), отметим, что идея Келсо о “народном капитализме” вплотную подводит нас к понятию “социализм”, ибо капитал, переданный народу, но сути дела, превращает капитализм в “народный социализм”, в общество, где полностью ликвидируется институт наемничества. А ведь именно о ликвидации наемного труда всегда говорили и мечтали социалисты. И хотя сам Келсо был критиком идеологии социализма, его теория “народного капитализма” но существу подводила под социализм реальную экономическую почву. В отличие от “государственного капитализма”, где собственность и продукт труда принадлежат государству, “народный социализм” создается снизу, превращая каждого труженика в совладельца общей собственности на средства производства и результаты коллективного труда.

К сожалению, современные российские коммунисты не придают должного значения идее “народных предприятий”, хотя их представители в Думе принимали участие в разработке и утверждении соответствующего закона. Я полагаю, что такая позиция не случайна. Она определяется тем, что многие лидеры современного коммунистического движения придерживаются иной “державнической” идеологии, унаследованной ими со сталинских времен.

До сих пор лидеры большинства коммунистических партий в России не поняли того факта, что глубинной причиной крушения реального социализма и СССР была политическая ориентация правящей партии на создание в стране сугубо национальной модели “державного социализма”. Эта модель полностью противоречила интернациональным марксистским взглядам на исторически преходящую роль пролетарского государства, которое должно с необходимостью отмирать по мере ликвидации антагонистических отношений и становления общественного самоуправления трудящихся. Именно модель “державного социализма”, взятая в свое время на вооружение Сталиным, привела на практике к глубокому отчуждению трудящихся от экономической и политической власти, способствовала крушению основ социализма, заложенных Октябрьской революцией.

Следует отметить, что политика “державного социализма” в 20-е и 30-е годы подвергалась резкой критике со стороны “левой оппозиции”, однако уроки из этой критики до сих пор российскими коммунистами не извлечены и не осмыслены. Мало того, неосталинизм стал характерной чертой идеологии не только радикальных, но и так называемых умеренных коммунистов из КПРФ. Не случайно идея “держанного социализма” сегодня поднята на щит идеологами и лидерами КПРФ.

Что же лежит в основании концепции “державного социализма”? Чтобы ответить на этот вопрос достаточно обратиться к книгам и высказываниям идеологов КПРФ. В них прочно утвердилась догма о некой внеклассовой “государственности”, присущей России с момента ее исторического возникновения. Так один из лидеров и идеологов КПРФ Юрий Белов, в свое время, прямо заявил, что российское государство возникло задолго до появления классов. И это заявление не вызвало каких-либо возражении у первых лиц в партии, хотя вопрос был поднят в ходе обсуждения первого варианта программы КПРФ. Как ни странно, но для современных лидеров КПРФ не социально-классовая природа государства определяет его сущность, а некая мистическая “соборность” русского народа. При таком понимании совершенно безразлично, является ли российское государство средством удовлетворения трудящихся или машиной, защищающей и охраняющей интересы “верхних ста тысяч”. Игнорирование социальной природы государства с необходимостью порождает оппортунистическую линию поколения лидеров КПРФ, считающих, что на современном этапе решающим методом борьбы является не массовая революция, а постепенное “выдавливание” из исполнительных органов власти так называемых “демократов” и заметны их коммунистами. На деле же такое “выдавливание” оборачивается тривиальным приспособлением представителей компартии к существующей государственной системе. В этом легко убедиться, проанализировав деятельность так называемых “красных губернаторов” и большинства депутатов, голосовавших за утверждение проектов бюджета, подготовленных правительством в рамках неолиберальной политики “шоковой терапии”.

На игнорировании социальной природы государства в последнее время фактически сходятся и “коммунисты” и “демократы”, в один голос заговорившие о необходимости так называемого “государственного патриотизма”, укрепления “порядка” и “дисциплины” в обществе. При этом остается совершенно не ясным вопрос, в чьих классовых интересах будут осуществляться эти истины, будет ли от этого лучше чувствовать себя простой труженик, безработный или беспокоящийся за свои капиталы “олигарх”? Есть основания предполагать, что эти идеи ныне нужны господствующему классу для закрепления той собственности, которая в одночасье была отобрана у народа на исходе XX века.

Что касается собственности трудящихся, которая существует сегодня лишь в форме “народных предприятий”, то на нее не прекращаются нападки, как со стороны мафиозного капитала, так и со стороны отдельных чиновников исполнительной власти. Если первые стремятся не допустить преобразование акционерных обществ в народные предприятия путем овладения контрольным пакетом акций, то вторые — всячески препятствуют процессу появления народных предприятий, не разрешая последним покупать акции, принадлежащие государству. Сегодня наметился тесный союз этих госчиновников и представителей полулегального бизнеса, пытающихся в средствах массовой информации и арбитражных судах дискредитировать закон “О народных предприятиях”, как якобы противоречащий Конституции и идеалам свободного рынка и предпринимательства.

И хотя это не соответствует действительности, действенного отпора таким нападкам нет ни со стороны демократов, еще недавно желавших сделать всех членов общества хозяевами производства, ни со стороны коммунистов, полагающих, что все граждане должны получать сообразно количеству и качеству своего труда. А ведь именно эти демократические и социалистические идеалы, реализуются в законе и практике народных предприятий. Здесь работники на деле становятся хозяевами производства. Здесь общие доходы коллектива распределяются но конечным результатам труда каждого.

К сожалению, сегодня ни в демократическом, ни в социалистическом движении не рассматривается в качестве исторической возможности для России модель “демократического” или “самоуправленческого” социализма. Вместе с тем, только в ее рамках можно на деле преодолеть действительный антагонизм между трудом и капиталом. В прошлом этот антагонизм во многом идеологизировался советским обществоведением, при этом им упускалось из виду его суть — наемничество, преодоление которого и составляет главный признак подлинного социализма. Однако и в настоящее время самоуправленческая модель не востребована крупными политическими партиями левой ориентации: ее продолжают игнорировать как коммунисты, так и теоретики социал-демократии, по сути дела смирившиеся с социальными антагонизмами современного буржуазного общества.

Вместе с тем, хочется напомнить, что классики научного социализма видели в наемном характере труда глубинную причину эксплуатации, отчуждения и разделения людей в обществе. Для них наемный труд и капитал всегда представляли собой две стороны противоречия, которое должно исчезнуть но мере технологического и общественного прогресса. Общество, которое снимает это противоречие, они называли социалистическим. Общество, сохраняющее его, они считали либо капиталистическим, либо мнимосоциалистическим.

В этой связи следует подчеркнуть, что капитализм был и остается, в основном, обществом наемного труда с ограниченной свободой, односторонней демократией, фрагменгарной личностью. Наемный работник на частном предприятии, по сути дела, ничего не решает. В то же время человек может стать личностью только тогда, когда имеет право решающего голоса. Поскольку он таким правом обладает, постольку он может контролировать производство. То же и в политической сфере: поскольку он участвует в выборах, он может контролировать процесс формирования представительной и исполнительной власти. Без политической свободы нет демократии, без экономической свободы нет производственной демократии.

Социализм исторически мыслился европейцами как общество, противоположное капитализму. Говоря точнее, это отрицающее капитализм посткапиталистическое общество. Его основой являются высокие технологии и воссоединение непосредственных производителей со средствами производства. Последнее создает экономические предпосылки для ликвидации наемничества и векового социального отчуждения. Лишь на этой основе могут развиться универсальная личность, всесторонняя демократия и полноценная свобода.

XX век показал, что ни капитализм, ни “государственно-бюрократический социализм” не ликвидируют наемный труд, не делают человека свободным.

Когда же эти идеалы станут осуществимыми? Только тогда, когда каждый труженик, каждый работник станет собственником средств производства и результатов своего труда, когда исчезнет разница между трудом и капиталом, между хозяином и работником, когда на деле будет преодолено вековое отчуждение человека от собственности, власти и культуры. Зародыши таких отношений мы могли наблюдать в двадцатом столетии в разных уголках планеты: в первых шагах советской власти, в опытах самоуправления на Кубе и в Алжире, в акционированных американских компаниях с программой ИСОП, в трудном становлении народных предприятии современной России. Можно надеяться, что эти, пока еще немногочисленные ростки, или оазисы по-настоящему свободных человеческих отношений, станут доминирующей тенденцией общественного прогресса в XXI веке.

Литература:

1. Виступ Президента України Л. Д. Кучми на нараді з питань удосконалення оплати праці 12 грудня 2000 року.

2. Сталин И. В. Итоги первой пятилетки, Доклад на объединенном Пленуме ЦК и УКК ВКП(б) 7 января 1933 г. // Сталин И. В. Вопросы ленинизма. – М.: ОГИЗ, 1947. – С. 390–391.

3. Сталин И. В. Новая обстановка и новые задачи хозяйственного строительства. Речь на совещании хозяйственников 23 июня 1931 г. // Сталин И. В. Вопросы ленинизма. – М.: ОГИЗ, 1947. – С. 335.

4. Вознесенский Н. А. Избранные произведения. – М.: Политиздат, 1978. – С. 559.

5. Организация производства на промышленных предприятиях США. – М.: Прогресс, 1969. – С. 144.

6. Россия. Энциклопедический словарь. – Л.: Лениздат, 1991. – С. 203.

7. По Москве. – М., 1991. – С. 240.

8. Якокка Ли. Карьера менеджера. – М.: Прогресс, 1991. – С. 174.